ЕЛЕКТРОННА БІБЛІОТЕКА ЮРИДИЧНОЇ ЛІТЕРАТУРИ
 

Реклама


Пошук по сайту
Пошук по назві
книги або статті:




Замовити роботу
Замовити роботу

Від партнерів

Новостi



Книги по рубрикам

> алфавитний указатель по авторами книг >



2. Попытки основать давность на данных лежащих вне лица самого преступника


25. А. Основание давности нередко искали в том обстоятельстве, что с течением времени доказательства утрачиваются в такой степени*(131), что становится крайне затруднительно восстановить во всей целости факт преступления и особенно разрешить вопрос о невинности подсудимого*(132). Из последующего изложения мы увидим, что теория эта указывает на некоторые, несомненно верные моменты, но взятая, как единственное основание давности и притом в значении нами указанном, она не может быть допущена: 1) потому, что если с течением времени и утрачиваются доказательства, что это относится в одинаковой степени, как к тем из них, которые говорят в пользу подсудимого, так и к тем, которые направлены против него. Выло бы странно предполагать, что органы уголовного правосудия тщательно собирают только неблагоприятные для подсудимого данные. Несостоятельность подобного предположена видна, по словам Шварце, из того, что в интересе государства нисколько не лежит безусловное осуждение всех обвиняемых и что во время следствия, конечно при его правильном ведении, обыкновенно собираются доказательства in utramque partem, т. е. без всякого различия, направлены ли они в пользу обвиняемого или против него.
2) Не говоря уже о том, что рассматриваемая нами теория не может быть принята за основание давности погашающей наказание, но она абсолютно неприменима к одному из видов давности, наиболее часто встречающемуся на практике-к давности краткосрочной. Трудно допустить, чтобы в течении шести месяцев, года или даже двух лет доказательства на столько утратились, чтобы на основании их нельзя было восстановить субъективный и объективный состав преступления. Полная несостоятельность этой теории, как единственного основания давности, будет особенно очевидна, если мы приложим ее к давности погашающей проступки против законов о печати.
Цензурные нарушения, как известно, погашаются во всех законодательствах шестимесячною и годовою давностью. (При составлении нового Северо-Германского Уложения предполагалось даже установить трехмесячный срок). Было бы смешно утверждать, что, по прошествии этих коротких сроков, автора нельзя преследовать потому, что доказательства его виновности безвозвратно утрачены; сотни, тысячи экземпляров книги запрещенного содержания были бы самым красноречивым опровержением этого мнения.
3) Воззрение, нами оспариваемое, бессильно объяснить повсеместно существующее разнообразие давностных сроков; его последовательное проведение привело бы к тому результату, что сроки более продолжительные следует назначать для преступлений, которые легко могут быть доказаны по прошествии многих лет, и наоборот сроки короткие для деяний, следы которых скоро утрачиваются. Но спрашивается можно ли предположить, что факт убийства будет легче доказать по прошествии 20 лет, чем подлог после пяти*(133).
4) Шварце (стр. 13, 14.) справедливо замечает, что те, которые основанием давности считают возможность утраты доказательств, с редкой непоследовательностью признают за известными процессуальными действиями способность прерывать давность. И действительно, меры, принимаемый судом против обвиняемого, могут, в случае его бегства или отсутствия, легко остаться ему неизвестными. Но если даже, он своевременно и узнает об их существовании, то спрашивается, каким образом будет он в состоянии собрать и сохранить все благоприятные для него доказательства. Так, несмотря на всю бдительность лица привлеченного к делу, и свидетели могут перезабыть обстоятельства данного случая, и важные документы могут быть затеряны, и даже более, сами очевидцы известного деяния могут умереть.
26. В. Унтергольцнер*(134) и Гольцендорф*(135) видят одно из оснований давности в том, что авторитет судебной власти требует, чтобы преступления давно совершенный были преданы забвению. Слишком позднее преследование подобных преступлений не могло бы, по мнению этих ученых привести к желанному результату, а только доказало бы полное бессилие юстиции. На это можно возразить, что если авторитет уголовного правосудия и страдает, то скорее оттого, что некоторые преступные деяния ускользают от его бдительности и вообще остаются безнаказанными, а нисколько не оттого, что прокуратура слишком поздно приступает к преследованию. Шварце говорит, что мнение это есть ничто иное, как предположение, которое ни в каком случае не может быть поставлено выше правовой и нравственной необходимости преследования противозаконных деяний.
27. В. Попытка принять за основание давности положен ie гражданского права ut aliquis tandem litium finis fiat, nec concerlationes sinl immortales*(136), не заслуживает особого внимания. Уголовный процесс, ограждая преимущественно интерес общественный, не может руководствоваться началами права частного. Если потребности гражданского оборота и обусловливают необходимость положить искам известный предел, то принцип этот нельзя, без всяких дальнейших причин, применять к праву уголовному*(137).
28. Г. Другая попытка объяснить целесообразность давности в праве уголовном доводами, заимствованными из сферы прав гражданских, принадлежит Тило*(138). Так он говорит, что институт давности признается в гражданском праве необходимым, как для общественного спокойствия, так и для неприкосновенности прав частных лиц. В праве уголовном институт этот имеет столь же важное значение. Гражданин защищает перед судом уголовным свои права на жизнь, свободу и честь, и эти высшие блага должны находить, на том же основании, как и имущественные права, в протечении известного срока полную гарантии против всякого дальнейшего преследования. Подобная аналогия едва .ли может быть признана основательною. Давность гражданская, покоится, как мы увидим далее, на совершенно иных основах, чем давность уголовная; и, если аналогией вообще следует пользоваться с осторожностью, то здесь более, чем где либо. Виновный, совершив преступление, тем самым дал уголовному правосудно достаточный повод лишить его, сообразно с характером ею деяния, тех или других прав. Воздержись он от противозаконного деяния и никто не помешал бы ему пользоваться этими высшими благами жизни*(139).
29. Д. Киль (стр. 342) указывает на мнение Юсти, оправдывавшего давность тем соображением, что лицо, пострадавшее от преступления, не преследовав виновного в течении 20 лет, тем самым как бы простило его.
Но на это нельзя не возразить, что большинство преступлений преследуется государством независимо от воли пострадавшего, и предположение о том, что лицо это, через 5 или 20 лет простило виновного, не может потому иметь никакого значения.
30. E. Многие криминалисты, приискивая основание давности, оправдывали ее теми целями, которые, по их мнению, должно иметь наказание. Теория эта нашла в бельгийском юристе Гаусе*(140) одного из самых ревностных защитников. Так, он говорит, что давность погашающая как уголовный иск, так и приговор, покоится на том же основании, как и право общества наказывать преступников. Для того, чтобы наказание было законно, говорит он, оно должно быть необходимо для поддержания общественного порядка и полезно по тем последствиям, которые из него вытекают. Наказание примененное к преступнику после истечения значительного промежутка времени, не будет удовлетворять этим требованиям. Так начиная с того, что общество не будет иметь никакого интереса преследовать деяния, воспоминание о которых давно уже изгладилось, но и самое слишком позднее применение наказания не окажет на умы спасительного влияния своею примерностью Оно не повлечет за собою того нравственного удовлетворения, которое бывает присуще общественной совести в тех случаях, когда наказание в справедливых размерах падает на виновного; напротив того, это позднее применение приговора будет иметь совершенно противоположный последствия. В том же духе высказываются Виллере*(141) и итальянский криминалист Джулиани*(142) с мнением которого мы считаема нужным поближе познакомиться. Приступая к рассмотрению вопроса об основаниях давности, Джулиани приводит мнение Кремани*(143) по которому давность покоится: 1) на том, что по истечении значительная промежутка времени ведение процесса сделается крайне затруднительным, так как подсудимый будет сваливать вину на какое-нибудь уже умершее лицо, или же в доказательство своей невинности ссылаться на показания умерших свидетелей. Уголовное правосудие, не будучи в состоянии опровергнуть подобных оправданий, лишится возможности осудить преступника. 2) Необходимость давности будет явствовать уже из того, что при процессе, непосредственно следующем за преступлением, подсудимый мог бы с большим успехом вести свою защиту, и 3) целесообразность этого института видна, наконец, из того, что истечение времени, сглаживая воспоминание о преступлении, делает ненужным и самое наказание его*(144). Этот последний аргумент, по мнению Джулиани, даже независимо от первых двух, совершенно достаточен для оправдания давности. Мнение это он выводит из того значения, которое он придает наказанию, которое по его словам имеет целью, загладить вреди причиняемый обществу преступлением; восстановить в сердцах граждан мир нарушенный злодеянием; отстранить соблазн кроющийся в преступлении, зрелищем применяемого к виновному наказания. Но когда, продолжает Джyлиaни, воспоминание о преступлении исчезает из сознания граждан, то вместе с тем не существует более и вреда, который должен быть заглажен, спокойствие граждан ничем более не волнуется и наказание, примененное при таких условиях вызвало бы не страх, а сожаление*(145).
Джулиани, Гаусу и другим последователям, рассматриваемой нами теории, можно возразить, что хотя они и указали на некоторые, совершенно верный соображения, но что основание, на котором они строят давность, все-таки остается шатким. Криминалисты эти придают слишком широкое значение тому впечатление, тем последствиям, который повлечет за собою слишком позднее применение приговора. Вся аргументация их построена на предположениях о том, что в обществе изгладилось воспоминание о преступлении. Но спрашивается, на чем же будет покоиться весь институт в тех многочисленных случаях, когда общество не забудет о преступлении или о приговоре осуждающем виновного? Где же наконец найдет свое оправдание давность краткосрочная? Последнее возражение можно, более чем кому-либо иному, сделать Гаусу. Полемизируя против различных попыток основать давность, он замечает, что они бессильны объяснить давность краткосрочную, и сам кладет в основу института принцип, по отношение к которому, может быть сделано тоже замечание.
Ж. Близко к рассмотренной нами теории примыкает попытка некоторых немецких криминалистов основать давность на том, что будто бы с течением времени воспоминание о преступлении сглаживается в памяти народа (das getilgte Andenken der That*(146). На это можно возразить, что во 1) наличность этого воспоминания не есть условие наказуемости противозаконных деяний. Органы уголовного правосудия действуют совершенно независимо от того помнит ли народ о преступлении или нет. Во 2) воззрение это покоится на данных мало подлежащих наблюдению, на данных истекающих нередко от случайных причин и не поддающихся никаким обобщениям. Если теории и удалось сделать несколько выводов относительно того, как воспоминание народа относится к известным преступлениям, то они ограничиваются следующими замечаниями. Воспоминание о преступлении сглаживается весьма скоро, когда виновный был не только обнаружен, но и осужден; и напротив преступление необнаруженное и ненаказанное служит долго предметом для разговоров. Общественное мнение в этих случаях бывает более, встревожено. Чувство общей безопасности потрясается сознанием бессилия судебной власти, сознанием того, что в среде мирных граждан живет ненаказанный преступник. Но за тем живучесть воспоминания о преступлении обусловливается не редко совершенно случайными причинами, не имеющими подчас никакого соотношения с существом самого деяния и ходом всего процесса. Так, сюда относятся: совпадение преступления с теми или другими политическими и социальными событиями, личные свойства, общественное положение преступника и т. д. Преступления совершенный в больших городах проходят часто или совершенно бесследно, или же вследствие разнообразия явлeний общественной жизни, всеобщее внимание останавливается на них лишь на короткое время. А наконец, как много остается никем незамеченных преступлений, или преступлений известных только немногим лицам*(147): Сказанного нами будет достаточно, чтобы понять, что воспоминание о преступлении представляет собою слишком подвижную и неустановившуюся почву для того, чтобы служить основанием рассматриваемому нами институту.
31. З. После этого краткого очерка различных попыток приискать для давности какое-либо разумное основание, приступим к рассмотрении теории, усвоенной большинством немецких криминалистов. Основание давности они видят, не в одном только исправлении преступника и не в утрате доказательств, а, выражаясь словами К±стлина, в бесконечной силе времени уносящей в своем бурном потоке все земное. Это все сглаживающая, все погашающая сила времени сделалась в большей части немецких учебников и монографий краеугольным камнем всего института давности; ее признали основанием оснований давности; и лучшие криминалисты Германии: К±стлин, Вильда, Абегг, Гельшнер, Бернер, Шварце, Дамбах и др. не пожалели слов и красок для того чтобы живописать эту бесконечную, ничего не щадящую силу времени. Но наука от этого абстрактного представления ничего не выиграла, и вопрос об основаниях давности нисколько не уяснился. Поименованные нами криминалисты, сходясь в признании времени основанием давности приписывают ему с одной стороны различные влияния, а с другой наравне с ним допускают существование и других начал.
Излагая рассматриваемое нами учение, мы займемся сначала анализом принципа, всем им общего, а затем перейдем к рассмотрению отдельных мнений, причем, конечно, внимание наше преимущественно остановится на тех, которые получили в науке наибольшее значение.
Влияние отвлеченной идеи времени на бытие юридических институтов было выдвинуто спекулятивною философиею. Положение это сначала привилось к праву гражданскому; к праву уголовному оно впервые было применено Виртом. Абегг*(148) с этим не согласен. Зачатки этой теории, он думает найти в воззрениях Гегеля на давность. Так, он говорит, что Гегель хотя и имел в виду давность гражданскую, но, что он первый указал насколько юридические отношения подчиняются влиянии времени. Эта ссылка на Гегеля едва ли может быть признана правильной. Гегель*(149), говоря об основаниях давности (не уголовной, а гражданской), утверждает, что существо ее кроется в непроявлении воли собственника. Это отсутствие внешнего осуществления воли происходит, по его словам, конечно во времени. Но из этого понятно, что в основе давности лежите не время, а скорее, приводя слова самого Гегеля, то предположение, "что собственник перестает рассматривать вещь, как нечто ему принадлежащее".
Отвлеченное представление о влиянии бесконечной силы времени было, как мы уже заметили, впервые применено Виртом*(150) к праву уголовному. Наказание, говорит он, имеет двоякую цель: так 1) оно должно быть удовлетворением выраженного в законе всеобщего правового сознания и 2) оно должно сгладить вину в воле самого преступника*(151). Но, продолжает он, только одна бесконечная, все погашающая сила времени может, с одной стороны, сгладить в потрясенном правовом сознании воспоминание о преступлении и сделать таким образом самое преступление, чем то совершенно посторонним и чуждым этому сознании и нисколько его более не оскорбляющим, и с другой стороны, эта же бесконечная сила времени может вызвать и внутреннее возрождение преступной воли виновного (und dadurch die innere Aufhebung des Verbrechens im Subjecte erfolgt sein). А если, заключает отсюда Вирт, путем давности цели наказания оказываются достигнутыми, то понятно, что и само наказание становится излишним.
Близко с воззрением Вирта граничит взгляд Сталя*(152). Около Вирта сгруппировалось большинство новейших немецких криминалистов. Первый примкнул к его воззрению К±стлин. Основание давности он видит в бесконечной силе времени, уносящей в своем бурном потоке все земное*(153).
32. Сознание недостаточности различных попыток положить в основу давности, то или другое, правовое или уголовно-политическое начало, привело К±стлина, Абегга и др. к тому странному результату, что они, основным принципом всего института, стали считать то, что в действительности есть только его условие. Протечение известного времени не может быть признано основанием давности: 1) потому, что само время есть понятие отвлеченное, и как таковое не может оказать на преступление, ни погашающего, ни очищающего влияния. Представление о времени лишено всякого конкретного содержания: время может быть больше и меньше года, больше и меньше дня. Ум человеческий через посредство времени определяешь отношение между, тем, что происходит в данную минуту, и тем, что было прежде или будет позже. Итак, время, разбитое на известные единицы, служит только мерилом определяющим близость или отдаленность двух эпох, но отнюдь не началом, выясняющим различие между ними. Все явления Mиpa нас окружающего представляют собою неразрывную цепь причин и последствий. Каждое событие коренится в предыдущем и обусловливает собою последующее. Процесс этот, как и все земное, происходит во времени, но время, само по себе взятое, бессильно оказать какое либо влияние на то или другое общественное или частное отношение. Иначе смотрит на этот вопрос Вильда; он говорит, что "от бесконечного влияния времени не может избавиться никакое существо, никакое жизненное отношение." Сходно с этим рассуждают К±стлин и другие. Все они указывают на все сглаживающую, все уравнивающую силу времени. Но говоря так, они только обогащают науку абстрактными, ничего на значащими представлениями, фразою, быть может, весьма красивою и громкою, но лишенною всякого положительного содержания. Время, повторяем мы, бессильно оказать какое либо влияние, как на явления Mиpa нас окружающего вообще, так и на отношения правовые в особенности. Поясним нашу мысль несколькими примерами. Так если мы, с течением времени, забываем обиды нам нанесенный, то причину этого обстоятельства следует искать, не во времени, а в том, что новые впечатления, новые заботы, как бы вытесняют из нашей памяти и заглушают прежде жгучее оскорбление. Или если мы, в речи разговорной, 'часто утверждаем, что человек стареет с годами, то понятно, что причину его старости мы будем искать, не во времени, а в законах развитая и одряхления человеческой природы. Или если далее мы говорим: два года тому назад нам жилось хорошо, а теперь плохо, то понятно, что причину этой перемены мы станем искать, не в двух истекших годах, а в наших семейных или имущественных отношениях. Если наконец мы скажем: десять дней тому назад, на улицах стояла непроходимая грязь, а теперь ее нет, то понятно, что явление это мы будем объяснять себе действиями солнца, ветра, а не влиянием бесконечной, "все смывающей", ничего не щадящей силы времени. Примеры эти, быть может, вызовут улыбку на устах серьезного читателя, но мы выбрали их потому, что, начиная с общепонятного, нам скорее удастся доказать всю призрачность и несостоятельность господствующей в Германии теории. Так, последователи ее, видят одно из главных действий этой погашающей силы времени в том, что по прошествии многих лет в сознании народом сглаживается воспоминание об известном преступлении. Нам думается, что факт этот можно гораздо проще и естественнее объяснить недостаточностью человеческой памяти и тем, что новые интересы, возникшие в течении этого времени отодвинули на задний план тревогу, причиненную преступлением. Если бы время действительно имело погашающую силу, то влияние это распространялось бы, безразлично, на все человеческие отношения. Но в жизни мы видим иное. Одно и то же деяние может, при одних условиях, быть долго памятным народу, а, при других обстоятельствах, оно может пройти незамеченным. В первом случае, оно и через 20 лет будет присуще народному сознании, во втором - оно предастся забвению и чрез 5 лет. Но спрашивается, мыслимо ли объяснять эти факты влиянием времени? И если бы допустить это влияние, то было бы интересно узнать, каким именно путем может оно осуществиться. Киль, (стр. 354), поэтому поводу очень остроумно замечает, что если поэты и говорят, что время разрушает замки, которых не могли одолеть коварство и сила врага, то всякому понятно, что под разрушительным действием времени следует разуметь разрушительную силу дождя, ветра, жары и т. п. причин. Но спрашивается, каким образом факт истечения времени, взятый сам по себе, может иметь какое либо сглаживающее или восстановляющее значение? Полемизируя также против оспариваемой нами теории, Киль (стр. 353) весьма удачно указывает на сродство понятий о времени и пространстве. Оба эти представления лишены всякого определенного содержания. Время может быть и больше и меньше года, .и пространство больше и меньше известной страны. Оба эти понятия в существе своем неопределенны и растяжимы. Сходство между ними заключается далее в том, что они не могут оказать никакого влияния на бытие юридических институтов. Так, было бы смешно разницу между установлениями двух государств искать в пространстве их отделяющем и говорить, что в Москве воспрещаются известные действия, дозволенные в Константинополе потому, что между этими двумя городами находится столько-то сотен верст. Точно так же невозможно и истечением времени объяснять существование давности. Самое простое, наглядное значение давности заключается в том, что по прошествии известного срока, государство перестает преследовать подозреваемая, и применять к виновному наказание ему определенное. Ив том, и в другом случае отношения правосудия к означенным лицам существенно изменяются. Время, -истечение известного срока,- составляет необходимое условие этой перемены, но ни в каком случае не основание ее. Основание давности, как мы увидим из дальнейшего изложения, кроется в высших началах справедливости и в тех принципах, на которых покоится репрессивная деятельность государства. Воззрение, нами рассматриваемое, заняло в науке уголовного права одно из самых видных мест, но оно принесло науке не пользу, а скорее вред Оно своим кажущимся, обманчивым блеском ослепило многих ученых; усвоив его, они не стали более приискивать иного основания давности.
2) Защитники рассматриваемой нами теории признают, как мы увидим из дальнейшего изложения, за известными судебными актами и даже за поступками самого подсудимого, значение обстоятельств, прерывающих течение давности. Рассуждая таким образом, они впадают в величайшую непоследовательность. Признавая основанием давности бесконечную силу времени, нельзя допускать ее перерыва. Где найдется та рука, замечает по этому поводу Киль, которая будет в силах остановить неудержимо вращающееся колесо времени?
3) Теория эта абсолютно неприложима к тому виду давности, который на практике встречается всего чаще,- к давности краткосрочной. Мы даже сомневаемся, чтобы сами последователи ее решились утверждать, что в основе трех или шестимесячной давности лежит бесконечная, ничего не щадящая сила времени. Теряясь в абстрактных представлениях, они не обратили никакого внимания на простой, повседневный случай и тем дали сильное орудие против себя.
Предпослав эти общие замечания, познакомимся в кратких чертах с воззрениями К±стлина, Абегга, Бернера и Шварце.
33. К±стлин*(154), со свойственною ему талантливостью, изложил все учение о давности. Мы находим у него сжатое, но вместе с .тем возможно полное изложение всех частных вопросов и, кроме того, обширное указание на источники. Говоря об основаниях давности, он находит несправедливым принимать за ее начало, один лишь субъективный момент исправления преступника. Бесконечная сила времени,-это единственное основание обоих видов давности, проявляется, по его мнении, в двух направлениях: объективном и субъективном. Воззрение свое на давность, К±стлин выводит из понятия о преступлении. Так, он говорит: "всякая неправда, и преимущественно преступление, есть нечто в самом себе ничтожное, следовательно, нечто удобоотстранимое. Но как преступление состоит из двух элементов, объективного (нарушения существующего в государстве закона) и субъективного (преступного деяния, сознательно и умышленно нарушающего закон), то и деятельность направленная к погашению его, должна приводить со стороны объективной, к восстановлению попранного закона, а со стороны субъективной к искуплению преступной вины". Давность он признает с объективной стороны достаточной потому, что "бесконечная сила времени, частью сглаживает во всеобщем правовом сознании или самое воспоминание об известном деянии, или по крайней мере ослабляет оскорбляющее свойство этого воспоминания, или же отчасти содержит в себе необходимое удовлетворение выраженного в законе всеобщего правового сознания". Что же касается до субъективного момента, то он говорит: "что влияние времени может иметь своим последствием возрождение преступной воли в самом виновном (die Wiederaufhebung des verbrecherischen Willens im Innern des Thaters) и через то привести его волю к полному единению с разумною всеобщею волею (mit dem vernunftigen Allgemeinwillen)". Таким образом посредством давности достигаются те цели, которые могли бы быть достигнуты посредством наказания, а поэтому давность делает излишними, как самое преследование преступлений, так и наказание их.
Из этого мы видим, что хотя К±стлин и признает бесконечную силу времени основанием давности, но, что он (не так, как Абегг) придает это значение не столько времени самому по себе взятому, а скорее тем последствиям, которые должны, по истечении давностного срока, обнаружиться как результат все погашающей силы времени. Так с одной стороны воспоминание о преступлении может, по мнению К±стлина, изгладиться из правового сознания и с другой стороны воля преступника может возродиться, т. е., говоря проще, виновный может исправиться. Но оба эти последствия покоются на предположениях, несостоятельность которых была нами указана выше. Что же касается до бесконечной силы времени, то уподобление его влияния-потоку все уносящему, едва ли убедительно. И камни, влекомые течением потока могут, встретив преграду, остановиться и осесть на дне его. А разве нечто подобное не могло бы случиться и по отношению к предполагаемой бесконечной силе времени. Так, воспоминание о преступлении живет иногда очень долго в памяти народа; оно иногда переживает и самое наказание, и если допустить тот, весьма вероятный случай, что воспоминание это еще не угасло в правовом сознании,- то в основание давности нам придется положить только одно предположение о нравственном возрождении преступника. Но спрашивается, каким образом время может привести к такому чудотворному результату, и где, наконец, те средства с помощью которых мы могли бы убедиться в действительности существования подобного исправления? Отсылая читателя к сказанному выше об этой теории, в заключение заметим, что несостоятельность воззрения К±стлина выступает с особою силою, если мы станем применять его к давности краткосрочной. Было бы смешно утверждать, что мелкая кража или лесоистребление не преследуются через шесть месяцев или год потому, что бесконечная сила времени погасила воспоминание о них, и что наконец сам преступник нравственно возродился.
34. Бернер*(155), признавая время "основанием оснований давности" допускает еще целый ряд "особых оснований". Так, он говорит: "последствия преступления стираются временем: вред и страдание, причиненные преступлением, даже самое воспоминание о нем, мало-помалу сглаживаются. Лицо, когда-то совершившее преступление, могло исправиться; злая воля, породившая дурное деяние, уже не существует; страсти, побудившие к преступлению, может статься уже окончательно замерли. Уже по прошествии известного времени от совершения преступления, становятся невозможными, по отношению к нему, судопроизводственные действия; потому что все следы преступления до того изгладились, и все свидетельства сделались до того шаткими, что всякое доказательство виновности или невинности было бы лишено достоверности. Для того, чтобы позднейшее преследование не могло породить ошибок в отправлении правосудия, государство не допускает возможности уголовного иска по истечении известного времени: установляет давность погашающую иск". Что же касается до давности, погашающей наказание, то она, по мнению Бернера, объясняется тем: "что время не перестает мало-помалу поглощать самое преступление и предавать забвении самый приговор. Кроме того судебный приговор может... держать преступника в изгнании или постоянном страхе и тем самым вести к искуплению преступления".
Итак, Бернер, указывает на целый ряд фактов, которые могут обнаружиться как результаты истечения времени и в этих фактах он видит основание давности. Но ведь он сам говорит, что преступник может исправиться, что страсти могут остыть и т. д., следовательно он сам допускает шаткость подобных предположений, и опыт убеждает в том, что и преступник может не исправиться, и что страсти могут не остыть. На чем же в таком случае будет покоиться давность? По мнении Бернера: "на одном только факте истечения времени". В несостоятельности этого положения мы уже имели случай убедиться; нам остается только заметить, что воззрение Бернера грешит совершенно непонятным эклектизмом. Он без всякой системы и порядка, без всякого критического анализа, заносит в свою теории, все наиболее крупные попытки объяснить давность, и, как бы сомневаясь в их состоятельности, подкрепляет их ничего не доказывающим указанием на погашающую силу времени. Эклектизм этот мешает Бернеру привести в должное соотношение отдельные вопросы с самым основанием института (сюда относится вопрос об обстоятельствах, прерывающих давность и т. д.). На давность краткосрочную и Бернер не обратил никакого внимании.
35. Воззрение талантливого саксонского юриста Шварце на давность не лишено оригинальности. Так, приступая к вопросу об основаниях на которых покоится этот институт, он прямо начинает с того, "что истечение времени не есть, само по себе, правовое основание давности*(156). "В факте этого истечения он не находит момента, который стоял бы в каком либо правовом отношении к цели наказания". И вообще давность, по мнении Шварце, может покоиться, только на таком правовом основании, которое бы заключало в себе замену погашаемая давностью наказания. Но в чем же видит Шварце эту замену? В том, что правовое сознание народа не требует наказания давно совершенных преступлений; оно скорее даже высказывается против них. На правовое сознание народа оказывает, но словам Шварце, благотворное влияние погашающая, очищающая сила времени Время, продолжает он, порывает связь между причиной и следствием, между преступлением и наказанием. Основным мотивом этого правового сознания является у Шварце то начало, что забытое - прощено" ("das Vergessen und Vergeben", kommt nur als das Motiv des Rechtsbewusstseins im Volke in Betracht). Ho на чем же покоится это начало? Оно есть продукт истечения времени, отвечает Шварце и продолжает: "Как ни покажется поверхностным признание факта истечения времени основанием давности, но все-таки другого основания не существует"*(157).
Итак, Шварце в конце концов приходит к признанию того, что сам сначала отрицал. Это противоречие с самим собою до такой степени ясно, до такой степени бросается в глаза, что может без всяких комментариев подорвать веру в основательность воззрений Шварце. Оставляя в стороне эту слишком очевидную ошибку, мы не можем не обратить внимания на те доводы, с помощью которых получается столь странный и неожиданный результат. Между этими доводами особенно видное место занимает один момент, который в последнее время был выдвинут Пульфермахером,- момент этот есть ссылка не правовое сознание народа. Признание этого принципа главным или второстепенным основанием давности может скорее затемнить, чем уяснить вопрос; оно заставит во всяком случае перенести его разрешение, из сферы действительных наблюдений, в область неопределенных и смутных предположений*(158). На правовое сознание народа могут ссылаться и противники давности; они могут даже с большим успехом, чем Шварце, указывать на то, что сознание это возмущается видом ненаказанного преступника, что оно требует наказания виновных, не смотря на время, истекшее после преступлена и т. д. Народу несомненно присущи общие понятия о праве и законе, но ожидать от народа знакомства со спорными юридическими вопросами едва ли мыслимо. Ссылка на народное сознание есть аргумент, с которым следует обращаться весьма осторожно, к которому следует прибегать в тех немногих случаях, когда сознание это высказалось с полною определенностью относительно какого либо вопроса.- Так, например можно безошибочно утверждать, что рабство противоречит правовому сознании цивилизованного миpa. Но вообще, если мы придаем этому сознанию действительно серьезное значение, то не должны ослаблять его авторитета произвольными указаниями на него. Насколько бывают неосновательны ссылки на это сознание, можно видеть из приведенного в примечании случая с Темме, так и из споров, возникших по вопросу о смертной казни. Противники ее требовали ее отмены и ссылались на то, что народ смотрит на это наказание, как на жестокое, бесполезное, а потому и несправедливое карательное средство. Но на тот же народ ссылались и защитники смертной казни; доказывая ее справедливость, они утверждали, что народу глубоко присуще сознание ее необходимости, как справедливого возмездия за тяжкие преступления*(159). К правовому сознании народа следует прибегать с особою осторожностью и произвольными ссылками на это сознание не позволительно прикрывать бездоказательность того или другого научного положения. Нам быть может возразят, что рассуждая таким образом, мы ограничиваем слишком тесными рамками аргумент, бросающий яркий свет на существо многих институтов, и, что правовое сознание народа с достаточной определенностью выясняется в обычаях, литературе и законодательстве каждой страны. Оба первые факта действительно служат отголоском правовых убеждений общества. Что же касается до законодательства, то, оставя в стороне все чуждые заимствования, мы сомневаемся в том, чтобы в настоящее время между ним и народным сознанием повсеместно существовала полная гармония. Так, принцип устрашения, оставлен современными законодательствами, но, несмотря на это, мы вместе с Гольцендорфом можем смело предположить, что народная масса, за исключением немногих, действительно просвещенных людей, выскажется в пользу этого начала.
Мотивом, на котором покоится это народное сознание, Шварце признает то, что "забытое-прощено". С воззрением Шварце нельзя согласиться по многим причинам; так, начиная с того, что наказание не покоится на том, что народ помнит о содеянии известного преступления. Народ, как мы прежде старались доказать, часто и не узнает о его существовании, да и во всяком случае карательная система не может быть построена на столь шатком основании, как воспоминание народа. Киль, по поводу слов "забытое- прощено," замечает, что начало это еще можно бы допустить, если бы забвение, на котором оно построено, не имело бы характера вынужденного. Но, что Шварце не допускает подобного, бессознательного забвения, видно из его собственных слов (стр. 23); а главное из того, что он признает его наличным во всех случаях применения давности, следовательно и там, где оно de faclo никогда и не существовало. Рассуждая таким образом, Шварце подчиняет уголовное пpaвocyдиe определениям закона нравственного. Прощение врагов и забвение неправды ими учиненной есть несомненно высший принцип христианской морали. Отдельный лица могут и должны им руководствоваться, но от государства этого нельзя ни в каком случае требовать. Шварце говорит, что правовое основание давности должно заключать в себе замену наказания ею погашаемого, и замену эту он находит в том, что народ, забыв и простив, не сознает более потребности преследовать и карать преступников. Неосновательность этого рассуждения очевидна. Заменою обыкновенно принято считать присуждение виновному наказании, которое отлично от определенного законом по роду, но равно ему по степени*(160). Французские криминалисты, придавая особое значение страданиям и мучениям, понесенным виновным в течении давностного срока действительно смотрят на давность как на эквивалент наказания определенного виновному. Но Шварце, чужд подобного взгляда на давность, а потому и странно, что он думает найти в ней что либо заменяющее наказание, и еще страннее то, что он замену эту находит не в лице преступника, а в сфере, лежащей вне его, - в этом мало определенном и невыясненном сознании народа.
Давность краткосрочная, в теории Шварце, не находит оправдания*(161).
36. И -Указав на целый ряд попыток объяснить давность, ознакомимся, для полноты изложения, с воззрениями Киля и Пульфермахера.
Киль*(162), отправляясь от взгляда на наказание, как на необходимое логическое последствие преступления, не признает за давностью правового основания и говорит, что она, хотя сама по себе взятая и есть нечто несправедливое, но что она терпится, как зло меньшее, необходимое для отвращения зла большего. Между давностью и экспроприацией он видит большое сходство. Все равно, как при экспроприации, права частного лица нарушаются ради общего блага, так и давность, избавляя преступника от наказания им заслуженного уклоняется от основного принципа уголовного права, ради высшей цели земного правосудия. Преступник, говорит Киль, должен быть наказан; но для этого необходимо, чтобы судья не только мог восстановить объективный состав преступления, но и составить себе ясное представление о внутренней стороне деяния. Но по прошествии известного времени объективная и субъективная стороны преступления затемняются настолько, что судья в большинстве случаев будет лишен возможности постановить справедливый приговор. Законодатель, сознавая эту невозможность допускает давность; он предпочитает оставить ненаказанными сто виновных, чем покарать одного невинного, или к действительно виновному приложить незаслуженное им, по строгости, наказание.
Рассуждая таким образом, Киль делает несколько несомненно верных замечаний, но воззрение его не применимо к давности погашающей наказание и к давности краткосрочной. Последнее обстоятельство не ускользнуло от внимания Киля. Видя неприложимость своей теории к этому виду давности, он стал вообще отрицать разумность давности краткосрочной. Но теория имеющая какие-либо притязания на основательность и практическое значение, думается нам, никогда не должна отрицать существования того или другого факта единственно из за того, что он не укладывается в ее тесные рамки. Это отрицание необходимости краткосрочной давности тем более произвольно, что знакомство с законодательными определениями и судебной практикой убеждает нас, что этот вид давности имеет на практике несравненно более широкое применение чем давность долгосрочная.
37. I. Последняя, по времени своего появления, попытка объяснить давность принадлежите Пульфермахеру*(163). В архиве Гольтдамера за прошлый год он поместил три статьи, посвященные исключительно вопросу об основаниях давности. Эти тридцать - сорок, мелко напечатанных страниц, не обогатили науку ни одною свежею мыслью; они написаны слогом крайне тяжелым; наполнены отвлеченными, туманными представлениями и изобличают недостаточное знакомство Пульфермахера с трудами К±стлина и Шварце. Почтенный автор, приступая к упомянутому исследованию, доказывает целым рядом выписок из Бернера, что на уголовное право влияло более чем на какую-либо другую науку врожденное народу чувство права (Rechtsgefuhl) *(164). Давность, по мнению Пульфермахера, покоится на этом чувстве, но с другой стороны она противоречите ему, потому что тот же самый правовой инстинкт, как известно, самым настоятельным образом требует наказания преступников. Для разрешения этого непримиримого противоречия является на подмогу речь Цицерона pro Rabirio, и взгляд на преступление, как на явление, имеющее способность нарушать правовой порядок только до тех пор, пока существует поколение современников известного преступления. Пределом этим является тридцатилетний срок, по истечении которого воспоминание о преступлении, по мнении Пульфермахера, перестает жить в памяти народа, а потому преследование и наказание его оказываются совершенно излишними. Доказав таким образом разумность тридцатилетней давности, в основу всего института он кладет, кроме того, то обстоятельство, что наказания присужденные виновным, должны, по его мнении, назначаться только на известный, определенный срок*(165). Результатом всего исследования является у Пульфермахера то несколько оригинальное положение, что давность, нарушая право, в то же время, сама покоится на праве, и что, следовательно, право положительное и право, на котором покоится давность (das Recht der Verjahrung.), представляют собою две самостоятельные области "из которых первая, первоначально более обширная, постоянно оттесняется ее сначала незаметным, но с течением времени все более и более возрастающим противником. Поэтому влияние давности на положительное право никогда не удастся доказать теми основами, на которых право покоится, а скорее его слабостью и бессилием"."Право давности оказывается, таким образом, равносильным противником положительного права. Факт этот оно доказало процессом своего развития, а поэтому в жизни цивилизованных народов, ему должно быть отведено такое же место, какое занимает положительное право" *(166). Цитата эта самым красноречивым образом указывает на научное достоинство воззрения Пульфермахера и избавляет нас от труда возражать ему.


Головна сторінка  |  Література  |  Періодичні видання  |  Побажання
Розміщення реклами |  Про бібліотеку


Счетчики


Copyright (c) 2007
Copyright (c) 2021