Уголовная ответственность выступает в качестве важнейшего средства осуществления уголовным правом своих функций, главная из которых заключается в охране прав и свобод человека и гражданина от преступных посягательств, в том числе предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ.

В то же время вопрос о понятии уголовной ответственности не имеет в литературе однозначного толкования. В ее традиционном негативном (ретроспективном) аспекте уголовная ответственность - это правовое последствие преступления, которое заключается в неблагоприятных условиях лица, совершившего преступление, ограничениях его правового статуса^[1]. Однако на сегодняшний день в науке уголовного права сформировалось достаточно представительное направление, сторонники которого рассматривают уголовную ответственность как частное проявление общесоциальной и правовой ответственности, в результате чего выделяют два ее аспекта: позитивный и ретроспективный^[2]. Так, еще в 70-е гг. ХХ в. З.А. Астемиров справедливо подчеркнул, что рассмотрение уголовной ответственности только как последствия совершенного преступления, ее отождествление с наказанием, с его претерпеванием и применением обедняют социальное значение этого центрального уголовно-правового института, не полностью раскрывают механизм его предупредительно-мотивационного и воспитательного влияния на членов общества. «Отправным положением для уяснения сущности уголовной ответственности, - подчеркивает З.А. Астемиров, - является … признание сложной структуры этого явления, наличие в нем ряда диалектически переплетающихся сторон: позитивного и негативного аспектов, объективного и субъективного содержания, социального и личностного моментов»^[3]. Данный подход к вопросу кажется нам наиболее правильным.

Преступление, как совершенно верно указывает В.В. Похмелкин, - это «основание не уголовной ответственности в целом, а лишь принудительной формы ее реализации. Каждое преступное деяние представляет собой фактическое отрицание возложенной на субъекта уголовной ответственности, наиболее откровенное и опасное проявление отклоняющегося, безответственного поведения, требующего принудительного воздействия на виновного»^[4].

Действие уголовно-правового механизма начинается с провозглашения государственной охраны определенных социальных благ и объявления о том, что посягательства на них неминуемо повлекут отрицательные последствия уголовно-правового характера. Информация об уголовно-правовом характере запрета на то или иное деяние выступает главным инструментом влияния на поведение людей, который действует, с одной стороны, как своего рода обязательство государства, даваемое всем членам общества защищать соответствующие социальные блага, а с другой - как безличная угроза, адресованная потенциальным нарушителям установленного запрета.

Основная задача уголовного права - определить границы социально дозволенного поведения, тем самым упорядочив и стабилизировав структуру социального взаимодействия. Именно фактическое соблюдение уголовно-правовых запретов, реальное поведение личности в соответствии с общественными потребностями составляют содержание позитивной уголовной ответственности^[5].

На этом этапе объявление деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч.1 ст.129 и 130 УК РФ, наказуемыми решает прежде всего задачи общего предупреждения совершения данной категории преступлений. Государство заинтересовано в том, чтобы потенциальная кара предупреждала преступления частного обвинения и, следовательно, конкретных поводов для приведения в действие ее специально-предупредительных функций возникало как можно меньше.

В этом контексте вопрос о криминологическом основании действия уголовно-правового запрета на совершение преступления - это вопрос о способности уголовного права предупредить совершение общественно опасного деяния в обществе посредством провозглашения уголовно-правового запрета на его совершение под страхом применения к нарушителю уголовного наказания.

Особенностью уголовно-правового запрета на совершение преступлений, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, является то, что запрет этот реализует свой регулятивный потенциал в сфере межличностных отношений, которые имеют отличия от отношений общественных. Закономерно возникают два крайне важных вопроса:

1. Как (посредством чего) уголовно-правовой запрет вплетается в ткань межличностных отношений и выполняет свою общепредупредительную функцию?

2. Как граждане определяют, является ли совершенное против них деяние преступлением? Какой критерий они при этом используют?

В качестве основы для проведения анализа социальной среды взята разработанная П. Бергером и Т. Лукманом теория легитимации^[6], где под легитимацией понимается механизм воспроизводства социального порядка. В основе этого механизма лежит некое знание о социальной норме поведения в обществе. Авторы теории выделяют четыре уровня легитимации, каждый из которых представлен в обществе и усваивается человеком в процессе его социализации.

Если выдвинуть предположение, что в обществе действует писанный П.Бергером и Т.Лукманом механизм легитимации уголовно-правовых норм, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, то мы должны найти примеры его реализации на каждом из описанных уровней.

Первый уровень легитимации можно описать как «то, что знает каждый». Именно отсюда родители черпают ответы на дотошные детские вопросы «Почему?». Простые утверждения типа «так уж устроен мир» представляют собой убедительные ответы на эти вопросы. В нашем случае к таковым относятся слова родителей, обращенные к ребенку: «Не бей его, ему больно», «Не обзывайся, это нехорошо» и т.п.

Второй уровень легитимации образуют утверждения в рудиментарной форме. Эти обоснования «весьма прагматичны, непосредственно связаны с конкретными действиями. Пословицы, нравственные императивы, народная мудрость, сказки, легенды»^[7]. Здесь мы также находим немало примеров того, как сказки, пословицы, поговорки опосредованно, не напрямую учат ребенка не совершать деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ. Вот только некоторые из них: «Слово лечит, слово и калечит», «Языком и убить можно», «Легко клевещется, не легко отвечается», «Кто кого обидит, того Бог ненавидит».

Третий уровень - это «явные теории легитимации», они относятся к устройству общества и представляют собой систему знания о социальном порядке. К ним относятся общие знания человека о том, что такое преступление и какие действия уголовно наказуемы, включая преступления частного обвинения. Такие знания могут быть получены в школе, из средств массовой информации, от соседей, знакомых и т.д.

Четвертый уровень легитимации социального порядка представляют собой символические универсумы, в них содержится всеобъемлющее объяснение социального порядка, определяются границы социальной реальности. Сюда относится и теория уголовного права, с определяемыми и обосновываемыми в ней границами социально дозволенного поведения.

Все это позволяет сделать предположение, что все граждане в достаточной мере осведомлены о наличии запрета на совершение таких действий, как оскорбления, побои, легкие телесные повреждения, клевета. Речь, конечно, не идет о знаниях, соответствующих четвертому уровню легитимации, но первый и второй уровни наверняка присутствуют у каждого.

Однако ни для кого не секрет, что в определенных слоях общества интересующие нас деяния совершаются довольно часто, особенно в так называемых неблагополучных семьях. Означает ли это, что представители этих семей не знают о существовании уголовно-правового запрета на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, или этот запрет в них не действует. Желая получить ответ на поставленный вопрос, нами было проведено 30 полуструктурированных интервью^[8] с членами неблагополучных семей (21 женщина и 9 мужчин)^[9]. Все они, как показал опрос, имеют хотя бы общее представление о возможности привлечь обидчика или быть привлеченным к уголовной ответственности по названным статьям.

На вопрос: «А почему вы его к уголовной ответственности не привлечете, он же вас избивает?» - респондентками были даны следующие ответы:^[10]

- Какая уголовная ответственность, дело-то житейское, сами разберемся… Он ведь ничего такого не делает…

- Нет… что вы… я об этом и не думала… это уж если он совсем, может тогда… а сейчас за что…

- Да, что вы такое говорите… он же не убийца, в тюрьму его… да он и не сильно бьет-то… так, разве когда выпьет…

- Да, мы уж с ним сами, по-свойски… зачем же в тюрьму… если только так, когда … припугнуть… чтоб уж сильно не расходился…а бьет… так они все такие…где ж его идеального взять-то… мужика… и чтоб не пил, и не бил, и не ругал… нет их, поди, таких (смеется)…

На вопрос: «Не боитесь ли вы быть привлеченным к уголовной ответственности за ваше поведение? Вот возьмет ваша жена однажды и заявит на вас?» - респондентами были даны следующие ответы:^[11]

- Не, не заявит, я ж ничего такого не делаю… за что на меня заявлять…

- Пусть заявит… попробует. Да, только ничего у нее не выйдет… привлекать-то меня не за что… так и я ее привлеку… она ведь тоже не святая… иногда так разойдется, хоть из дому беги…

- Не боюсь… как заберут, так и выпустят… нет за мной ничего…только ей после этого самой хуже будет… у нас с ней потом серьезный разговор состоится…

- Моя?… Меня?… Не, не посмеет… она ж не враг себе… она ж знает, что мне ничего не будет… она мне по-другому найдет, чем кровь портить…

Сказанное дает основания предположить, что ответ кроется в особенностях межличностных отношений супругов в неблагополучных семьях. Поэтому далее выделим основные черты межличностных отношений^[12] и рассмотрим их проявление на примерах из жизни этой категории семей.

Любые межличностные отношения неизменно строятся на признании абсолютной ценности каждого из участников, безоценочном принятии друг друга, хотя порой и в причудливых формах. В этой связи показательны два цитируемых ниже отрывка из полуструктурированных интервью.

Пример 1. «Они живут вместе уже более 10 лет. Он с первых лет совместной жизни в больших количествах употребляет спиртное. В состоянии алкогольного опьянения систематически оскорбляет и избивает жену и двух несовершеннолетних детей, считает свои действия совершенно нормальными. В последнее время находится на содержании жены.

Она работает на двух работах, содержит семью, при случае жалуется на жизнь, на мужа, на проблемы с детьми, но никуда за помощью не обращается, разводиться не собирается. К спиртному относится резко отрицательно, сама не употребляет.

На вопрос о том, как она с ним живет, отвечает: «Да так, помаленьку… Так мы уж и привыкли… Он ведь только когда пьяный такой… Так мы с ним не связываемся, в другую комнату уходим. Иногда на улице переждем, пока успокоится… по-разному живем…»

И^[13]: А вы никогда не думали от него уйти, развестись с ним?

Р: Нет, куда же я пойду. Мама у меня в другом городе живет, туда я переезжать не хочу, у меня тут и работа, да и детей от школы отрывать тоже… Мне на работе общежитие предлагали, да я отказалась… уж живем, как живем… Не настолько уж он у меня буйный… другие, посмотришь, еще хуже живут… Вон, у знакомой моей муж за ней чуть не каждую неделю с топором… а мой - так, шуму больше…»

Пример 2. «Состоят в браке более 20 лет, имеют 6 детей. Он - инвалид, нигде не работает, злоупотребляет спиртным. По словам жены, «муж всегда любил выпить, а когда он выпьет, с ним лучше не связываться и держаться подальше». Она - работает, к спиртному относится резко отрицательно, сама не употребляет.

Незадолго до интервью он в состоянии сильного алкогольного опьянения пытался изнасиловать собственную дочь. На крики девочки прибежали соседи, вызвали милицию. На момент разговора находился в СИЗО.

Она сильно переживает по поводу случившегося, плачет. При этом почти каждый день носит передачи мужу - в СИЗО. Беспокоится и за мужа, и за дочь.

На вопрос о возможности развода с мужем из-за происшедшего отвечает недоумевающе отрицательно: «Нет, ну какой развод, что вы? Куда же я шестью детьми? Кому я нужна? … Да и куда он пойдет? Кому он-то нужен?»

И: Разве он вам как-то помогает?

Р: Нет, но все-таки мужчина в доме, спокойнее с ним.

И: Так ведь такое произошло? Вдруг это повторится?

Р: Нет, не повторится. … Я думаю, не повторится. … Это все водка… бес попутал… а так он - хороший, добрый. Только вот … как выпьет, совсем дурной делается. Совсем соображать перестает…

И: А как же дочка? Как же ей после такого с ним вместе жить?

Р: Дочка… конечно… Да ведь отец он ей… Любит она его… Дурак ведь он пьяный был, такое утворил! А она уж его почти простила… переживает сильно, конечно … сильно плачет… Да и он ее любит ведь…»

Межличностные отношения в неблагополучных семьях с позиций здравого смысла объяснить достаточно сложно, практически невозможно. Однако в ситуации выбора из двух вариантов: продолжения или разрыва отношений - представители данной группы семей неизменно выбирают первый, отвергая второй под разными предлогами (тоже порой сложнообъяснимыми с позиций здравого смысла)^[14], что указывает на высокую самоценность этих отношений для их участников.

Другая важная черта межличностных отношений - это их неформальность, нормы взаимного отношения участников друг к другу устанавливаются и изменяются ими самими в процессе их общения. Участники межличностного общения демонстрируют друг другу смысл своих действий через сами действия. Они создают в процессе своего взаимодействия общие символы, на которые затем сами же ориентируются, изменяют и переопределяют их своими же действиями. В межличностном отношении каждый участвует в определении ситуации, выражает это внешне и показывает своим поведением, как он желает истолковать ситуацию и что для него имеет значение. В свою очередь, другой участник интерпретирует его поведение и учитывает его в своем определении ситуации. Этот процесс осознается крайне редко и еще реже обсуждается вслух, но он постепенно ведет к общему определению ситуации. Таким образом, благодаря взаимной интерпретации действий друг друга создается общий смысл межличностного взаимодействия, формируются взаимные поведенческие ожидания и роли.

Норма межличностного отношения не является статичной, а подвержена постоянным изменениям, происходящим в результате изменения поведения его участников. Эта норма находится в постоянном становлении, в ходе которого каждый участник допускает (разрешает) или нет те или иные отклонения в поведении другого. Амплитуда колебаний отношения к норме поведения участников межличностного отношения может очень сильно варьировать во времени. В них, как в поговорке: «от любви до ненависти - один шаг». «Шаг» этот может не произойти вовсе, а может быть длинным или коротким, причем обе названные характеристики в равной степени могут принадлежать одному и тому же межличностному отношению.

Необходимо отметить, что легкие телесные повреждения, побои, клевета, оскорбления и иные недопустимые с обычной точки зрения действия воспринимаются участниками межличностных отношений в неблагополучных семьях как нормальные. Это хорошо видно из приведенных выше примеров: сторона допускает (разрешает) совершение против себя действий, связанных с психическим или физическим насилием над ее личностью, и не стремится прекратить происходящее. В 17 случаях из 30 интервью респондентки из неблагополучных семей отмечали, что раньше их отношения в семье были другими. Вспоминали время, когда муж не бил, не оскорблял их, а ухаживал, дарил цветы. На вопрос, что привело к изменению в отношениях с супругом, женщины затруднялись указать причину. Вот типичный вариант ответа на поставленный вопрос: «Не знаю… все как-то так пошло… само собой… раз выпил, другой… а потом пошло… Потом как-то я ему что-то сказала… не помню уж, что… да он разозлился, ударил меня… я плакала… Он потом протрезвел, прощение приходил просил… умолял простить… Я простила… дура … да куда уж… с тех пор все оно и пошло…»

Обязательной характеристикой межличностного отношения является наличие между его участниками поля совместных переживаний. Последние не обязательно должны быть положительными, более того, они могут быть сколь угодно негативными, главное, совместность переживания ситуации взаимодействия. В неблагополучных семьях эмоциональная сторона межличностного взаимодействия зачастую исчерпывается формулой: «Бьет - значит любит».

Еще одна важная черта межличностного отношения - закрытость от посторонних (конфиденциальность) информации, передаваемой участниками друг другу. Несмотря на то, что зачастую межличностные отношения разворачиваются на глазах окружающих и создается впечатление открытости происходящего, любая попытка проникновения в это взаимодействие, использования полученной таким образом информации, как правило, однозначно негативно воспринимается участниками этих отношений. Это хорошо видно на примере разворачивания межличностных отношений в неблагополучной семье.

Пример^[15]. На шум в квартире, признаки сильной драки и крики: «Помогите, убивают!» - соседи вызвали наряд милиции. Сотрудники милиции, войдя в квартиру, обнаружили, что выяснение отношений между мужем и женой в самом разгаре. При попытке разнять драку супругов они вдруг подверглись нападению со стороны участников конфликта. В адрес соседей и милиции посыпались угрозы, нецензурная брань, а также заявления, что они никого не звали, сами между собой разберутся, требовали покинуть их квартиру.

Таким образом, распространенные в неблагополучных семьях отношения по типу «жертва - обидчик» представляют собой отношения в рамках нормы существующего между ними межличностного отношения и не воспринимаются этими гражданами как преступное посягательство на их честь, достоинство и здоровье, а следовательно, не содержат в себе состава преступления частного обвинения.

Если так, то что же будет рассматриваться у представителей неблагополучных семей как преступление, предусмотренное составами ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ? В основание дальнейшего исследования нами была положена идея известного западного криминолога Н. Кристи: «Преступлений как таковых не существует. Некоторые действия становятся преступлениями в результате долгого процесса придания смысла этим действиям. Особенную роль при этом играет социальная дистанция. Эта дистанция усиливает стремление трактовать определенные действия как преступления, а людей, совершивших такие действия, упрощенно считать преступниками. В другой обстановке (и семейные отношения являются только одним из примеров этого ряда) социальные условия могут противодействовать тому, чтобы определенные поступки воспринимались как преступления, а люди, их совершившие, - как преступники»^[16]. Для того чтобы выяснить, так ли это, в ходе интервью женщинам из этих семей были заданы еще два вопроса.

1. В каком случае вы точно заявите на мужа и попросите привлечь его к уголовной ответственности?

2. Заявите ли вы в милицию, если незнакомый вам человек ни за что попробует вас ударить или обругать? При условии, что это не займет у вас много времени и сил.

Ответы на первый вопрос распределились следующим образом.

Шесть женщин затруднились ответить.

Пример. Р: Не знаю я… не думала об этом … не дай Бог, чтоб то такого дошло…

Три женщины исключили для себя такую возможность.

Пример. Р: Сейчас пока особо не за что… ну, за что его привлекать … а сделает чего… так потом поздно будет привлекать… и без меня привлекут, поди…

Двенадцать из опрошенных женщин не исключают, что сделают это в крайнем случае.

Пример. Р: Пока сами разбираемся… Привлеку когда?… Разве совсем невмоготу станет… если вконец разойдется… кто знает, до чего его эта водка доведет…

На второй вопрос пятнадцать респонденток дали положительный ответ, приведем для иллюстрации некоторые высказывания:

- В смысле заявление написать… напишу, конечно… кто ему дал право меня унижать… я ему кто? так ко мне относиться… пусть со своими дома, как хочет… а я ему никто, чужой человек и имею право на уважение…

- Подам заявление, если только, конечно, это для меня без проблем будет… а то, что же будет, если все, кому не лень, оскорблять начнут или руки распускать…тут дома жизни нет, так хоть на людях себя человеком чувствуешь…

- Подам, так затаскают…Нет?…Ну, тогда подам, пусть с ним милиция разбирается…

- Да кому я нужна… хотя, телевизор посмотришь, что делается… так, действительно, скоро на улицу не выйдешь…а до нашей милиции пока достучишься… И свидетели будут?… Подам… Пусть милиция поработает…

Шесть женщин наотрез отказались иметь какие-либо дела с правоохранительными органами. Вот один из таких ответов:

- А что мне это поможет?.. Да, не смешите меня… когда это менты кому помогали… С ними свяжешься, потом проблем не оберешься… Будут они меня защищать, как же… Кому я нужна?!.. да и хулигана этого ищи-свищи…Делать им больше нечего… их, вон, серьезное что случись, не дождешься, а тут…

Анализ ответов респондентов наглядно показывает, что особую роль в определении характера деяния играет дистанция общения, которая может варьировать от общественной до интимно-личностной. Особо подчеркнем, что здесь мы имеем в виду не только и не столько пространственные измерения данного понятия, широко популяризованные в последнее время^[17]. Речь идет о ее содержательных характеристиках. Дистанция общения - это качественная характеристика нормы общения, которая отражает ожидаемую и допускаемую одними участниками общения вариативность поведения других его участников. Выбор респондентов зависит от изменений в дистанции общения, что видно из ответов на два последних вопроса в рассмотренных интервью.

В первом случае мы имеем дело с интимно-личностной дистанцией общения в стиле «жертва - обидчик». Межличностные отношения супругов строятся на основании нормы, в формировании которой в равной мере принимали участие они оба, поэтому исполнение мужем роли «обидчика», а женой - «жертвы» - является взаимоожидаемым и взаимодопускаемым (разрешаемым) поведением сторон и, следовательно, не влечет за собой никаких санкций. Однако, как видно из ряда ответов, значительное превышение мужем его «полномочий» при выполнении своей роли может привести к изменению в роли «жертвы», которая предпримет попытки восстановить прежнюю норму, используя при этом различные средства воздействия, вплоть до возбуждения против супруга уголовного дела. Попустительское же отношение к нарушению нормы межличностных отношений приведет в этой ситуации к подвижке границ и дальнейшему ужесточению взаимодействия сторон.

Во втором случае наблюдается общественная дистанция в общении в стиле «жертва - обидчик». Ее характерная особенность - построение «жертвой» ситуации общения с использованием общепринятой нормы поведения, важной составляющей которой является уголовно-правовой запрет на физическое насилие и совершение действий, оскорбляющих достоинство личности, а также оценка поведения другого участника взаимодействия с позиций этой нормы. В свою очередь, поведение «обидчика» расценивается жертвой как прямое и грубое нарушение социального порядка, что однозначно ведет к появлению у нее желания привлечь нарушителя к уголовной ответственности. Другими словами, отсутствие индивидуальной нормы межличностных отношений ведет к непосредственному обращению и использованию его участниками в их взаимодействии общесоциальных норм, которые с развитием межличностных отношений сторон постепенно опосредуются и изменяются. Примером тому являются воспоминания респонденток о том, как красиво когда-то за ними ухаживал муж, который тогда, в первоначальный период их знакомства, все свои действия строил исходя из общепринятой нормы ухаживания мужчины за женщиной.

Таким образом, есть все основания полагать, что механизм уголовно-правового запрета деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, действует и в социально неблагополучных слоях общества. Он выполняет функцию регулирования и охраны межличностных отношений в приемлемой для каждого из участников форме. Карательное действие данного механизма начинается в момент грубого (недопустимого) нарушения одной из сторон дистанции межличностного общения, что рассматривается другой стороной как посягательство на ее честь, достоинство, здоровье, а также дает основания предполагать, что ситуация безнаказанности породит новую норму межличностного взаимодействия, более опасную, чем предыдущая.

Совершение преступления частного обвинения - это серьезный показатель социального неблагополучия, выраженный в опасном для общества нарушении межличностных отношений. Анализ дел о преступлениях частного обвинения с целью выявления влияния дистанции межличностного общения потерпевшего и обвиняемого на факт возбуждения уголовного преследования позволяет выделить три большие группы дел.

Первая группа дел. Ранее не знакомые люди, а возникшие на момент преступления межличностные отношения между потерпевшим и обвиняемым регулируются только общесоциальными нормами, к числу которых относятся и нормы, провозглашающие уголовно-правовой запрет на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ. Нарушение этих норм рассматривается сторонами как преступное посягательство на их честь, достоинство, здоровье и ведет к появлению у потерпевшего желания наказать нарушителя посредством привлечения его к уголовной ответственности. Количество таких дел незначительно, что во многом находит свое объяснение в отсутствии у потерпевшей стороны какой-либо информации о личности и месте нахождения обидчика, столь необходимой для возбуждения против него дела частного обвинения.

Пример такого дела: «30 апреля 1994 г. около 15.00 гр-ка П. остановилась возле ранее ей не знакомой гр-ки С., чтобы купить у нее стакан семечек, и, не пробуя, отдала деньги за товар. Однако попробовав семечки, гр-ка П. нашла их жжеными и решила вернуть назад гр-ке С., потребовав от последней вернуть ей деньги. Гр-ка С. отказалась вернуть деньги, тогда гр-ка П. попыталась рассыпать мешок с семечками, ударив по нему ногой. На почве внезапно возникших личных неприязненных отношений между гр-кой П. и гр-кой С. возник конфликт, в ходе которого гр-ка С. нанесла гр-ке П. телесные повреждения в виде ссадин и кровоподтеков на левой руке, не повлекшие расстройства здоровья. В свою очередь, гр-кой П. были причинены гр-ке С. телесные повреждения в виде ссадины и кровоподтека на лице, которые не повлекли расстройства здоровья»^[18].

Наверняка здесь найдутся желающие сказать, что такого рода потасовки только отнимают драгоценное время работников правоохранительных органов и их необходимо вообще изъять из сферы уголовно-правового регулирования, оставив гражданам право самим выяснять их личные отношения. Однако позволим себе не согласиться с данной точкой зрения. Надо признать, что граждане особо не стремятся, да и не должны глубоко вникать в тонкости уголовно-правовой квалификации деяния. Порой этот вопрос вызывает трудности даже у специалистов. Так, в 12 % всех изученных нами дел частного обвинения изначально уголовное преследование обвиняемых осуществлялось публичным порядком по составу «хулиганство» и лишь позже переквалифицировано в один из составов преступления частного обвинения, в 5 % - уголовное преследование обвиняемого, начатое по составу частного обвинения, в дальнейшем подверглось переквалификации на состав публичного обвинения.

Обыденные представления человека об общественном порядке основаны прежде всего на факте соблюдения его прав и интересов, на существовании эффективной системы их защиты. В этой связи любое посягательство на честь, достоинство, здоровье в обыденном понимании граждан рассматривается как преступное, а лица, его совершающие, как преступники, государство же, по мнению простого человека, должно обеспечить его защиту от этих «хулиганских выходок» и «преступных поползновений».

Таким образом, уголовно-правовой запрет на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, играет важную роль в поддержании социально приемлемого представления граждан об общественном порядке, в создании у них чувства защищенности от противоправных посягательств.

Вторая группа дел. Ранее люди были длительное время знакомы друг с другом, однако одна из сторон приняла решение о разрыве или изменении характера межличностных отношений. Особенностью таких дел является то, что если раньше отношения сторон длительное время регулировались индивидуальными нормами взаимодействия, то теперь (в силу разных причин) одна из сторон пытается строить отношения с другой исходя из общепринятых социальных норм и требует от нее того же. Многие допустимые раньше вещи перестают допускаться (не разрешаются), а их совершение рассматривается как нарушение общесоциальной нормы. В этой связи особое значение придается деяниям, предусмотренным ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ. Одна из клиенток социального центра, объясняя свое желание возбудить против бывшего мужа дело частного обвинения, сказала достаточно показательную в этом отношении фразу: «Чтобы он не думал, что ему по-прежнему все можно».

Пример такого дела: «9 сентября 1997 г. около 19 часов гр-н Д., находившийся в состоянии алкогольного опьянения, пришел в квартиру, где проживает его бывшая жена, гр-ка А., чтобы увидеться с несовершеннолетним сыном. Гр-ка А., открыв дверь, попросила гр-на Д. подождать на улице, пока сын поест и она его оденет. Гр-н Д., оттолкнув гр-ку А., вошел в квартиру и на почве личных неприязненных отношений затеял ссору с гр-кой А., в ходе которой нанес ей два удара кулаком в область лица, гр-ка А. ударилась о дверь. Тем самым гр-н Д. нанес телесные повреждения гр-ке А. По заключению судебно-медицинской экспертизы, сотрясение головного мозга и посттравматическая гематома носовой перегородки причинили ей легкий вред здоровью, т.к. по своему характеру вызывают расстройство здоровья на срок свыше 6, но не более 21 дня»^[19].

Граждане, бывшие, например, до развода близкими людьми, после него сразу становятся чужими, а это, естественно, требует от них серьезных изменений в отношениях друг с другом. Последние же часто не могут быть окончательно прекращены, на что есть различные причины: общие дети, знакомые, проживание по соседству и др. Уголовно-правовой запрет в данном случае выполняет важную функцию формирования приемлемых с точки зрения общепринятых норм новых отношений между гражданами в период после принятия ими решения о прекращении связи друг с другом на личном уровне.

Третья группа дел. Длительно существующие межличностные отношения, которые, однако, приняли угрожающую чести, достоинству и здоровью одной из сторон форму. Именно здесь уголовно-правовой запрет на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, выполняет функцию регулирования и охраны межличностных отношений в приемлемой для каждого из их участников форме (о чем подробно описано выше на примере неблагополучных семей). Следует подчеркнуть, что карательное действие данного механизма начинается в момент грубого (недопустимого) нарушения одной из сторон дистанции межличностного общения, что рассматривается другой стороной как посягательство на ее честь, достоинство, здоровье, а также дает жертве основания предполагать, что ситуация безнаказанности породит новую норму межличностного взаимодействия, более опасную, чем предыдущая.

Пример такого дела: «24 октября 1995 г. около 24 ч. гр-н Н., будучи в нетрезвом состоянии, вернулся домой, где его встретила гр-ка К., являющаяся гр-ну Н. тещей и проживающая вместе с дочерью. Гр-ка К. сделала гр-ну Н. замечание, в ответ гр-н Н. на почве ранее сложившихся неприязненных отношений начал грубо оскорблять гр-ку К., хватать ее за руки. Гр-ка К. попыталась уйти в другую комнату, однако гр-н Н. догнал ее и нанес один удар кулаком по плечу. Своими действиями гр-н Н. причинил гр-ке К. телесные повреждения в виде кровоподтека на левом плече, которое относится к легким, не повлекшим кратковременного расстройства здоровья»^[20].

Каждая из трех выделенных нами групп преступлений частного обвинения имеет свои особенности, выраженные в характере межличностных отношений между потерпевшим и обвиняемым, что, безусловно, необходимо учитывать в процессе привлечения к уголовной ответственности и назначении наказания. В этой связи целесообразно отдельно поставить вопрос о необходимости дифференциации уголовно-правового воздействия на лицо, совершившее преступление частного обвинения, в зависимости от характера его межличностных отношений с потерпевшим.

Уголовно-правовой запрет на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и 130 УК РФ, задает в обществе меру должного социально-ролевого поведения граждан в рамках межличностных отношений, а изменение этой меры неминуемо повлечет к подвижке существующих представлений об идеале общественного порядка. Поэтому поднятие планки уголовно-правового запрета в область более общественно опасных деяний, чем преступления частного обвинения, приведет к еще большему осложнению криминогенной обстановки в обществе. Однако сказанное отнюдь не означает, и это хотелось бы подчеркнуть особенно, что уголовно-правовые меры борьбы с преступлениями частного обвинения являются единственно эффективными. Напротив, «уголовно-правовой запрет следует рассматривать как субсидиарный, в том смысле, что наказание следует применять лишь в качестве последнего средства»^[21]. Сегодня крайне необходимо разработать и внедрить в практику систему комплексной профилактики преступлений частного обвинения, в которой последовательно увязывались бы между собой общесоциальные, криминологические и правовые меры воздействия, а уголовное наказание использовалось в качестве крайнего и вынужденного средства.


Итак, исследование криминологических оснований действия уголовно-правового запрета на совершение преступлений частного обвинения показало:

1. Уголовно-правовой запрет на совершение преступлений, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч.1 ст.129 и 130 УК РФ, реализует свой регулятивный потенциал в сфере межличностных отношений, которые имеют отличия от отношений общественных.

2. Уголовно-правовой запрет на совершение деяний, предусмотренных ст.ст. 115, 116, ч. 1 ст. 129 и ст. 130 УК РФ, играет важную роль:

- в формировании идеальной модели (образца) социально одобряемого поведения личности в обществе и тем самым поддерживает социальный порядок, целостность системы общественных отношений;

- в определении в обществе меры должного социально-ролевого поведения граждан в рамках межличностных отношений. Изменение этой меры неминуемо повлечет подвижку существующих представлений об идеале общественного порядка. Декриминализация данных деяний и поднятие «планки» уголовно-правового запрета в область более общественно-опасных деяний приведет к еще большему осложнению криминогенной обстановки в обществе;

- в регулировании и поддержании межличностных отношений в приемлемой для каждого из их участников и общества форме. Карательное действие данного механизма начинается в момент грубого (недопустимого) нарушения одной из сторон дистанции межличностного общения, что рассматривается другой стороной как посягательство на ее честь, достоинство, здоровье, а также дает основания предполагать, что ситуация безнаказанности породит новую норму межличностного взаимодействия, более опасную, чем предыдущая.

3. Важную роль в решении гражданами вопроса, носит ли совершаемое против них деяние характер преступного или нет, играет дистанция общения. Распространенные в неблагополучных семьях отношения по типу «жертва - обидчик» представляют собой отношения в рамках нормы существующего между ними межличностного отношения и не воспринимаются этими гражданами как преступное посягательство на их честь, достоинство и здоровье, а следовательно, не содержат в себе состава преступления частного обвинения.






--------------------------------------------------------------------------------


^[1] Подробнее о ретроспективной уголовной ответственности см., например: Братусь С.Н. Юридическая ответственность и законность. М.,1976; Карпушин М.П., Курляндский В.И. Уголовная ответственность и состав преступления. М.,1974; Ной И.С. Вопросы теории наказания в советском уголовном праве. Саратов, 1962; Пионтковский А.А. О понятии уголовной ответственности // Советское государство и право. 1967. №12; Санталов А.И. Теоретические вопросы уголовной ответственности. Л.,1982; Сахаров А.Б. О личности преступника и причинах преступности в СССР. М.,1961 и др.

^[2] Подробнее об этом см., например: Астемиров З.А. Уголовная ответственность и наказание несовершеннолетних. М., 1970; Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М.,1982; Лесниевски-Костарева Т.А. Дифференциация уголовной ответственности. Теория и законодательная практика. М., 2000; Похмелкин В.В. Социальная справедливость и уголовная ответственность. Красноярск, 1990; Прохоров В.С., Кропачев Н.М., Тарбагаев А.Н. Механизм уголовно-правового регулирования. Красноярск, 1989; Тарбагаев А.Н. Понятие цели уголовной ответственности. Красноярск, 1986; Трухин А.М. Понятие уголовной ответственности // Правовые и организационно-тактические проблемы борьбы с преступностью в Сибирском регионе / Отв. ред. В.И. Горобцов. Красноярск, 1998. Ч. 1 и др.

^[3] Астемиров З.А. Уголовная ответственность и наказание несовершеннолетних. М., 1970. С. 9.

^[4] Похмелкин В.В. Социальная справедливость и уголовная ответственность. Красноярск: Изд-во Краснояр. ун-та, 1990. С. 41.

^[5] О понятии позитивной уголовной ответственности подробнее см., например: Астемиров З.А. Уголовная ответственность и наказание несовершеннолетних. М., 1970; Барабаш А.С. Сущность уголовного процесса и его роль в формировании ответственности правонарушителя. Красноярск, 1997; Волков Б.С. Детерминистическая природа преступного поведения. Казань, 1974; Кудрявцев В.Н. Субъективные элементы ответственности // Вопросы борьбы с преступностью. М.,1981. Вып. 34; Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М.,1982; Похмелкин В.В. Социальная справедливость и уголовная ответственность. Красноярск, 1990; Прохоров В.С., Кропачев Н.М., Тарбагаев А.Н. Механизм уголовно-правового регулирования. Красноярск, 1989; Тарбагаев А.Н. Понятие и цели уголовной ответственности. Красноярск, 1986; Трухин А.М. Понятие уголовной ответственности // Правовые и организационно-тактические проблемы борьбы с преступностью в Сибирском регионе / Отв. ред. В.И.Горобцов. Красноярск, 1998. Ч.1, и др.

^[6] Подробнее см.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995; а также об этом: Поляков А.В. Правосознание: онтологический и социокультурный ракурсы: Лекция 6 // Общая теория права: Курс лекций. СПб., 2001.

^[7] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С.109.

^[8] Подробнее о качественных методах социологического исследования, в частности полуструктурированном интервью, см. например: Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. Социологический словарь. Казань, 1997; Бергер П. Приглашение в социологию. Гуманистическая перспектива. М., 1996; Киселева И. Информативно-целевой анализ текста свободного интервью // Социологический журнал. 1994. № 3; Семенова В.В. Качественные методы: Введение в гуманистическую социологию. М., 1998; Ядов В.А. Стратегии социологического исследования: понимание, объяснение, описание. М.,1998; Denzin N., Lincoln Y. Handbook of Qualitative Research. Thousand Oaks, CA: Sage, 1994; Dey J. Qualitative Data Analysis. London: Routledge, 1993; Neuman L. Social Research Methods. Qualitative and Quantitative Approaches. Allyn and Becon, 1994; Wolcott H. Transforming Qualitative Date: Description, Analysis and Interpretation. Thousand Oaks, CA: Sage, 1994; Yin R. Case Study Research: Diеsign and Methods. Newbury Park, CA: Sage, 1989, and other.

Об использовании качественных методов исследования в криминологии, в частности полуструктурированного интервью, см., например: Семенова В.В. Качественные методы: Введение в гуманистическую социологию. М., 1998; Шнайдер Г.Й. Криминология. М.,1994; а также работы Чикагской школы криминологии: Cottrel L., Hunter A., Short J., Ernest Burgess on Community, Family and Delinquency. Chicago: University of Chicago Press, 1973; Glaser B., Strauss A. Time of dying. Chicago: Aldin, 1968; Heyl B. The Madam as Entrepreneur: Career Management in House Prostitution. New Jersey: Transactijn Book, 1979; Hughes H. The Fantastic Lodge: The Autobiography of a Girl Drug Addict. Boston: Houghton-Miffilin, 1961; Mowrer E. Family Disorganization. Chicago: University of Chicago Press, 1927; Park R. Murder and the Case Study Method // American Journal of Sociology. 1930. Vol. 36; Shaw C. The Jack Roller: A Delinquent Boy’s Own Story. Chicago: University of Chicago Press, 1966; Sutherland E. The Professional Thief by a Professional Thief. University of Chicago: Phoenix Books, 1937, and other.

^[9] Выявление неблагополучных семей для проведения полуструктурированного интервью осуществлялось через школу, а предлогом для общения послужила учебная неуспешность детей из этих семей.

^[10] Из-за ограниченного объема работы мы приводим только 4 наиболее типичных ответа, смысл остальных приблизительно такой же.

^[11] Из-за ограниченного объема работы, мы приводим только 4 наиболее типичных ответа, смысл остальных примерно тот же.

^[12] Подробнее характеристику межличностных отношений см., например: Коломинский Я.Л. Познание человека человеком в свете проблем межличностных отношений // Теоретические и прикладные проблемы психологии познания людьми друг друга. Краснодар, 1975. С. 33-35; Обозов Н.Н. Межличностные отношения. Л.,1979; Ольшанский В.Б. Межличностные отношения // Социальная психология. М., 1975. С. 196-240; Петровский А.В. О некоторых феноменах межличностных взаимоотношений в коллективе // Методология и методы социальной психологии. М., 1977. С. 136-147; Петровский А.В., Платонов К.К. Психология межличностных отношений // Общая психология. М., 1976. С. 136-157 и др.

^[13] Здесь и далее применяются условные обозначения: И - интервьюер, Р - респондент.

^[14] Сказанное выше подтверждают результаты 30 полуструктурированных интервью с представителями неблагополучных семей, а также данные телефона доверия кризисного центра для женщин, опубликованные в кн.: Кризисный центр для женщин: опыт создания и работы / Отв. ред. Е.В.Исраелян, Т.Ю. Забелина. М.: Преображение, 1998.

^[15] Наблюдения проведенно автором в ходе участия в ночном дежурстве сотрудников ППС Октябрьского РОВД г. Красноярска.

^[16] Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед, к ГУЛАГу западного образца? М., 1999. С. 21.

^[17] Имеется в виду популярная информация о том, что: дистанция интимного общения равна от полуметра до непосредственного контакта; личного общения - от 0,5 м до 1,5 м; формального общения - от 1,5 м до 3 м; публичного общения - более 3 м.

^[18] Подробнее см. уголовное дело 1-505/94, рассмотренное народным судом Октябрьского р-на г.Красноярска.

^[19] Подробнее см. уголовное дело 1-1211/97, рассмотренное народным судом Кировского р-на г. Красноярска.

^[20] Подробнее см. уголовное дело 1-1256/95, рассмотренное народным судом Железнодорожного р-на г.Красноярска.

^[21] Кудрявцев В.Н. Научные предпосылки криминализации // Криминология и уголовная политика. М., 1985. С. 106.