§ 1. Преступное приобретение чужого движимого имущества может иметь место или посредством наказуемого удержания его у себя, или посредством наказуемого взятия его и его представителей из чужого обладания. В первом случае взятие непреступно и преступность определяется исключительно моментом удержания; таковы утайка, растрата, присвоение клада и находки, корыстное нарушение обязанности верности (напр. ст. 1709 Улож.). Во втором преступность лежит в способе взятия, дальнейшая деятельность здесь безразлична. По характеру своему способ взятия может представлять ила насильственное отнятие вещи — и тогда мы говорим о разбое и грабеже; или он состоит в тайном похищении имущества из охраны хозяина без воли и ведома его, — в таком случае идет речь о краже; или наконец управомоченный на вещь передает ее виновному сам, но будучи определен к этому или страхом угрожаемой ему опасности сознавая бесправие виновного—вымогательство и некоторые виды грабежа и разбоя, или обманом парализирующим свободу распоряжения имуществом. В последнем случае мы говорим о мошенничестве.

§ 2. Разговорный язык нередко придает мошенничеству совершенно иное значение. Мне иногда приходилось слышать от полуюристов, что мошенничеством может быть названо всякое ловкое преступление; еще чаще это название придают ловким покражам и даже действиям безразличным в уголовно юридическом отношении, но показывающим в деятеле значительный запас ловкости и коварства; плут и мошенник здесь синонимы. Даже записные юристы не вполне свободны от этого широкого понимания и склонны говорить о мошенничестве исключительно по особенностям способа действия, выказывающим в деятеле человека бесчестного и неправдивого; наиболее соблазнительным в этом отношении оказывается неисполнение обещания в связи с различными плутовскими действиями для обхода его. Так здешняя Судебная Палата в деле Антонова называет мошенничеством взятие денег в займы, запирательство в получении их и отказ от платежа (к. р. IV, 57 7); утайка и растрата сплошь и рядом называются мошенничеством, хотя по разъяснению уголовного кас. сената по делу Вржоска приобретение имущества действием, заключающим в себе нарушение доверия, должно отличать от приобретения его обманом (к. p. IV, 168). Это направление занесено даже в юридическую литературу; так рассматривая дело о похищении сумм с Рогожского кладбища, г. H. T. между прочим выразился: «В самом деле если мы примем, что их (Герасимова, Ракитина и др.) первоначальный и единственный умысел был совершить грабеж, а мошенничество они употребили только для того, чтоб проникнуть в монастырь ^[1], понимая таким образом под мошенничеством голый факт присвоения частными лицами официального звания.

Но русскому положительному законодательству чуждо это значение мошенничества; под ним оно понимает самостоятельно преступление, имеющее свой предмет и удовлетворяющее другим условиям преступности. Его оно отличает от других преступлений, образ совершения которых показывает в виновном особую ловкость, если хотите особую плутоватость, требуя, чтоб обман мошенничества стоял в прямой причинной связи с похищением чужого имущества. Рассмотрение этих-то условий мошенничества как самостоятельного, отдельного от других преступления и составит предмет моего исследования.

Но русское законодательство не сводит постановлений о мошенничестве к одному месту. Правда, отдельное рассмотрение его в Улож. и в Уставе о наказ. не может дать достаточного основания к заключению, что в глазах законодателя виды, предусмотренные этими отдельными кодексами, составляют различные преступления; это мнение не может опереться и на то, что Уст. о Наказан. в заголовке отделения, посвященного мошенничеству, говорит «о мошенничестве и обманах», так как соответствующий ему заголовок Уложения 1866 носит короткое название: «о мошенничестве», под которым разумеются все имущественные обманы в техническом смысле ^[2]. — Однако, не смотря на чрезвычайно широкое общее определение мошенничества в ст. 1665 Улож., русское законодательство, под влиявшем исторических особенностей в развитии этого преступления, выделяет многие случаи его к другим преступлениям или создает из них самостоятельные рубрики. Таковы имущественные обманы, которые, не переходя в подлог, закрепляют для виновного результаты его преступления документально формою; по той же причине оно говорит особо об обманном выманивании чужого движимого имущества, когда ложь виновного непосредственно касается недвижимости и потому облекается в документальную форму. Конечно, этот способ отношения к имущественным обманам не может остаться без влияния на разрешение многих практических вопросов относительно выделенных видов уже потому, что фактом выделения для них делается необязательным система общих условий мошенничества, указанных в законодательстве; так напр. наказуемость обманов для побуждения к даче обязательств не зависит от цены предмета выманеннаго обязательства. Но так как эти виды в конце концов представляются с логической стороны тождественными с мошенничеством—обман тех и другого направлен к парализированию свободы распоряжения и этим путем доставляет виновному чужое имущество, — а не включение их в мошенничество объясняется лишь поздним появлением их в законодательстве, органы которого еще не достигли достаточной ступени способности обобщения, то мы не видим никакой причины выделять их из мошенничества. Впрочем, это обобщение имеет за себя признание закона (ст. 1676 Улож.), судебной практики ^[3] и русской юридической литературы ^[4].

От этого способа выделения из мошенничества некоторых имущественных обманов отличаются те случаи обманов, которые, будучи предусмотрены в различных разделах Уложения, отнесены к мошенничеству указаниями для наказуемости. Последняя здесь, конечно, должна всегда определяться по правилам, указанным для мошенничества; но отсюда еще не следует, что все эти случаи составляют лишь примеры одного и того же видового понятия — мошенничества. Мы увидим ниже, что для последнего необходимы многие условия, которые имеются не во всех этих примерах. каковы наличность обмана в фактах как средство побуждения потерпевшего к передаче другому лицу имущественной ценности, наличность этой передачи или уступки и т. под.; поэтому примеры, не обладающие общими условиями мошенничества, не могут быть признаваемы мошенничеством в легальном смысле. Мое толкование разделяется всеми нашими юристами относительно одного из случаев этого рода; утайка и растрата никем из них не включаются в мошенничество несмотря на существование в ст. 1681 Улож. общего правила, по которому эти действия «подвергаются наказаниям, определенным за обманы и мошенничества». Тоже должно сказать о случаях, предусмотренных ст. 493, 920, 1,060, 1,198, и 1,709 улож. о наказ., а также— как увидим ниже—о пп. 3—5 ст. 174

Уст. о наказ.

Согласно сказанному предлагаемое исследование займется следующими постановлениями действующего русского права:

Улож. о наказ. изд. 1866 ст. 1665—1676, 492, 517, 518, 567, ч..2, 576 ч.2, 581, 655, 656, 698, 933, 934, 935, 1176, 1177, 1195. 1365, 1367, 1399, 1401, 1684 ч. 2, 1688, 1689, 1699 — 1703 и 1705;

Уст. О наказ. налаг. мировыми суд. ст. 19, 104, 173 — 176 и, кроме того, ст. 50;

декларациею 6/18 Мая 1870 г. между русским и французским правительствами о подделке фабричных знаков и выпуске в продажу товаров с подделанными фабричными клеймами и иными знаками.

Порядок предлагаемого исследования таков. В отделении I я рассматриваю общие условия мошенничества; в отделении и излагаются отдельные виды мошенничества. Наконец я не мог не остановиться на некоторых процессуальных особенностях мошенничества, для которых отвожу III отделение этого труда.






--------------------------------------------------------------------------------


^[1] Ж. М. Ю. 1867 №№ 2 и З, стр. 433.

^[2] Неклюдов, Руководство для мировых судей, II, 685.

^[3] К. уг. р. II, 263 по делу Достакова и Кетхудова. Мы, однако, выделяем» из мошенничества подлог, причина чего будет указана ниже

^[4] Неклюдов, II, 688—B91.